Дмитрий Гавриш: «В каждой стране я кто-то другой»

О том, нужно ли перевоплощаться в женщину, когда пишешь о ней пьесу, о национальной самоидентификации, о журналистике и литературе, о выборе сложных тем — в интервью со швейцарским драматургом Дмитрием Гавришем специально для «РШ» и aboutswiss.ch.

– Все же… как получилось, что украинский мальчик стал швейцарским драматургом?

– Я родился в Киеве в 1982 году, застал последние годы Союза, а в 1993 году наша семья переехала в Швейцарию. Мои родители стали первым поколением украинских дипломатов. Когда СССР распался, столицей Украины стал Киев, где профессиональных дипломатов на тот момент не было — точнее, их было очень мало. Поэтому на работу брали людей, которые владеют иностранными языками. Мама и папа в свое время учились в Берлине, они говорят по-немецки свободно. Этого было достаточно для того, чтобы их отправили в Берн — и мы провели здесь шесть лет. В 1999 году, когда мне исполнилось семнадцать, родителям надо было возвращаться в Украину, а я уже ходил в гимназию, писал и говорил на немецком, быстро его освоил — вот и решил остаться один в Швейцарии хотя бы для того, чтобы завершить образование. Потом поступил в Бернский университет, окончил его, тогда-то и встал вопрос: что делать дальше? Швейцария была к тому времени моей страной, и я подал на гражданство. Стал швейцарцем и остался им, правда, живу теперь в Берлине. А родители — в Киеве.

Писать я начал в юности, и, как это часто бывает, с фантастики. Я увлеченно читал ее и потом сам стал пробовать себя в этом жанре. Вообще, мне кажется, так обычно и бывает: кто много читает, тот потом начинает писать. Хотя именно сейчас лично у меня все происходит в точности наоборот — я замечаю, что в последнее время читаю редко и мало. Только сяду читать, сразу же засыпаю или чувствую, что хочется работать над своим текстом, а не читать чужой…

– Вы получили образование экономиста, так как же вас развернуло в сторону писательства? Почему вы решили сделать литературное творчество своей профессией?

– Мои родители — филологи, преподают в университете. И я тоже изучал филологию в гимназии, смотрел в сторону Литературного института в Лейпциге. Была идея поступить туда, и возможность, в общем, была. Но и сомнения имелись: а что я потом буду делать с этой специальностью, если вдруг придется возвращаться в Украину?

Тогда я решил, что лучше получить профессию, которая прокормит. Выбрал экономику, получил соответствующее образование, но все это время мечтал работать на полставки экономистом, а в оставшееся время — писать. Я довольно быстро понял, что если чего-то в жизни хочется достичь, то надо заниматься только этим. Единственный компромисс, на который я пошел, это была журналистика. Я и теперь изредка пишу статьи в экономические журналы, но уже восемь лет живу только за счет того, что пишу прозу, пишу для театра.

– Кем вы себя считаете: украинцем, русским, швейцарцем?

– Ну, русским, наверное, меньше всего! Трудно сказать, кем я себя считаю на самом деле… В каждой стране я кто-то другой. В Германии — швейцарец, потому что у меня есть небольшой швейцарский акцент. В Швейцарии все вспоминают, что я из Украины. На Украине я снова швейцарец, а в Австрии — немец, потому что говорю немного иначе, чем швейцарцы. Украину я покинул в 1993 году, и хотя часто там бываю, там много родных людей, и душа болит за нее, но коренным украинцем я себя больше уже не считаю. В общем, я всё — и никто. Точно могу сказать, что дома я — в немецком языке. Я думаю, говорю, пишу по-немецки.

– Но вы прекрасно говорите по-русски, наверное, смогли бы и писать на нем не хуже.

– Я вырос в среде, где говорили на русском и украинском, потом добавился немецкий, английский, французский… Когда я приезжаю, например, во Францию, то спустя несколько дней начинаю думать на языке этой страны. То же самое происходит в России — сначала я стесняюсь говорить, но потом язык возвращается. Но к тому, чтобы писать на русском, пока не готов. Вот если судьба приведет меня к тому, что я снова буду жить там, где говорят на русском, то, возможно, стану писать на нем. Сейчас я могу себя наиболее полно и свободно выразить по-немецки.

А русский язык, кстати, мне вернул мой сын! Мама Ионы — швейцарка, и, когда он родился, она предложила мне с самых первых дней говорить с ним по-русски, чтобы у него было два родных языка. Тогда-то я и стал больше упражняться в русском — с ребенком ведь нужно общаться постоянно! До того я бы сказал, что русский у меня был слегка «заснувшим» — ведь вокруг не было русскоязычных друзей. Но теперь он вполне бодрствующий.

– Русские переводы текстов из книги «Дождя не ждите» вам понравились?

– Мне кажется, работа сделана очень хорошо, хотя какие-то вещи переводить сложно. Например, в репортаже «Крым» — а он самый из всех литературный — у меня было описание моря, где каждый пассаж напоминал волны. Но это в немецком языке, а на русском, я это понял, добиться такого эффекта практически невозможно.

– Меня в этой книге поразили ваши деликатность и смелость — взаимоисключающие, на первый взгляд, качества. Вы беретесь за такие сложные темы, как выживание прокаженных в Украине, пишете о том, чем живут сегодня Сочи и Крым, но кажется, что вы далеки от того, чтобы раздавать какие-то оценки происходящему. Я права?

– Не совсем. Оценки я раздаю, но другим способом. Вообще, эта книга выросла из текстов, которые я писал для бернского журнала Reportagen, специализирующегося на литературных репортажах. В феврале прошлого года мне предложили поехать в Сочи, и это была моя первая поездка в Россию, начиная с 2005 года. Конечно же, Крым и конфликт на востоке Украины повлияли на мое отношение к России, но я все равно решил поехать, чтобы увидеть страну своими глазами, и это было очень правильное, нужное решение. Есть официальная политика, а есть люди, их отношения, язык и так далее… Я ехал в город, где недавно прошла Олимпиада, не собираясь писать о политике, и решил просто слушать людей. Две недели я провел в Сочи: ходил, ездил, смотрел, разговаривал, прислушивался… Так в тексте возник этот своеобразный шум, голоса города, где все говорят за себя. Добавлять здесь какие-то оценки не нужно — они и так звучат во весь голос.

– А почему вдруг появился интерес к прокаженным?

– Я искал тему для нового репортажа, думал, о чем написать, и вечером, ложась спать, взял книгу Варлама Шаламова, где был рассказ «Прокаженные». И мне стало интересно: а что сейчас происходит с этой болезнью — проказой, существует ли она сейчас? Начал собирать информацию и наткнулся на сведения, что, оказывается, в Украине есть лепрозорий — один из последних. Сама Украина — на краю, и лепрозорий в Кучургане — на краю Украины… Я думал, вокруг больницы стоит стена, которую окружающие обходят с ужасом, но когда приехал в Кучурган, был очень воодушевлен тем, что ворота на территорию открыты и в селе этих людей не боятся. Были предрассудки, и очень приятно было понять, что это действительно предрассудки. После этой поездки я познакомился с людьми из Приднестровья, которые не знали, что на украинском берегу озера живут прокаженные, и они ужаснулись, вспомнив, что ловили и ели раков из этого озера. Меня даже сейчас часто спрашивают, не заразился ли я проказой и ходил ли я там в защитной маске! Но эта болезнь не заразна. Я две недели прожил с теми, кто находился в лепрозории, обедал с ними, разговаривал — все было именно так, как написано в очерке.

– Смело!

– С одной стороны — да, с другой — нет, потому что лепра по сравнению с тем же туберкулезом вообще не опасна. За долгое время существования лепрозория в Кучургане там не заболел ни один врач, ни одна медсестра, хотя они провели с прокаженными всю свою жизнь.

Книга имеет подзаголовок — «репортажи». Но ведь это не совсем журналистика, а полноценные художественные тексты…

Крымский текст — совсем не о политике, но он при этом политический. Поэтому книга и имеет подзаголовок «Репортажи». Эта форма литературных репортажей мне очень нравится, она близка мне.

– Мне всегда казалось, что журналистика и литература это совершенно разные вещи, для которых даже задействуются разные полушария мозга. Познакомившись с вами, я подумала, что, возможно, ошибалась.

– Самое интересное сейчас создается на стыке между журналистикой и художественной литературой, это произошло во многом благодаря интернету. Раньше журналистикой были только новости, люди читали газеты — и всё на этом. Сейчас появляется много журналов на бумаге, хорошо, красиво сделанных, с замечательно написанными текстами — может, не самыми актуальными и скоропортящимися, зато их авторы копают в глубину. Это тот самый американский new journalism, который пришел сейчас и к нам. Мне интересны рассказы, и хотя я экономист и считать тоже умею, но мне всегда хотелось иметь возможность рассказывать — встречаться с людьми, познавать мир и потом обрабатывать свои впечатления и факты литературным языком. Писать обзоры или остроактуальные статьи не так интересно.

– Фантазия для вас тоже важна или вы отталкиваетесь от факта?

– Я горжусь тем, что умею и то и другое. Например, рассказ о Крыме был написан в 2014 году в самый разгар событий. Все, что там описано, каким-то образом представляет собой факт — я действительно был в Крыму за месяц до Майдана с моей тогдашней подругой, она была беременна… Все это — правда, но если сравнить текст с моими воспоминаниями, то они будут сильно отличаться. Факты подлинные, но атмосфера, настроение текста совсем другие. Мне кажется, мои тексты связаны с действительностью, но я не описываю ее, а скорее с помощью языка перерабатываю одну действительность в другую, хотя связь между ними, конечно, остается.

– Вы известный драматург, ваши пьесы ставят в самых разных городах мира. Почему у вас возник интерес к театру?

– Начинал я с прозы, у меня была мечта написать роман. А с театром все вышло по чистой случайности. Я всегда любил читать пьесы, для меня театр был, прежде всего, литературой. Однажды я пошел с подругой в театр, но пьеса мне не понравилась, я стоял в углу и злился, сам не знаю из-за чего. Ко мне подошла актриса и спросила: писатель ли я? Я не понял, откуда она это взяла, но как-то увидела, заметила — в общем, мы разговорились. И тогда она спросила: пишу ли я для театра? Я ответил, что не знаю, как это делать, что мне всегда казалось, надо работать в театре для того, чтобы писать пьесы. Тогда эта девушка помогла мне попасть в театр — я работал там примерно полгода, и понял, чем отличается проза от драматургии. Вот так все и началось. Позднее я принимал участие в мастерских, лабораториях, стал смотреть на пьесы и на театр с другой стороны.

– Довольны ли вы сценическим воплощением ваших пьес? Не хочется потом «разобраться» с режиссером из-за того, что он все не так сделал?

– Пока что мне везло. Тут вот какая история. Если я пишу книгу, то единственное имя, которое стоит на обложке, — мое. И если что-то не так, виноват буду только я. В театре же работает другое правило — в этом искусстве задействованы актеры, режиссеры, костюмеры, осветители… Я чувствую себя не директором постановки, а всего лишь одной ее частью, если не запчастью, — автором, тем человеком, который дает текст. Мне действительно везло на режиссеров, которые всерьез принимали мои пьесы, получались разные спектакли, но в разборках и недовольстве с моей стороны необходимости не было. Помню премьеру в Карлсруэ, когда вышла из строя техника — и в день премьеры ничего не работало. Было очень обидно, но в этом не виноваты режиссер и актеры.

– Ваша пьеса «Пустырь» переведена на множество языков. Почему у нее такой успех, как вы думаете?

– «Пустырь» (история двух братьев-мигрантов, скрывающихся в доме благополучной швейцарки — прим. А.М.) — самая первая моя пьеса, самые первые шаги в сторону театра, и с тех пор я написал более продвинутые тексты и в смысле языка, и в смысле сюжета. И я развиваюсь, и язык меняется, и представления об искусстве… «Пустырь» был написан в 2011 году, когда такой актуальности вопроса о беженцах не было, пьеса стала актуальной, популярной сама по себе, к тому привели мировая история и политика.

– Насколько для вас важна актуальность темы?

– Я против того, чтобы театр реагировал на каждую новость из газеты или телевидения. Я не знаю, что такое вечная пьеса, но понимаю, что бежать за актуальностью опасно. И не так уж интересно — актуальность лучше понимается спустя какое-то время.

– А пьеса о проститутке, «L.», действительно выросла из газетной заметки?

– Вы же помните, что Флобера привела к «Госпоже Бовари» газетная хроника. Я тоже прочитал в газете историю о женщине с двумя детьми, которая работала проституткой и скрывала это.

– Писать от лица женщины — значит ли это, что нужно полностью перевоплощаться, на время «меняя пол»?

– Я очень быстро начал писать «L.», она придумалась словно сама собой. Но вскоре я понял, что ничего не знаю о проституции. Тогда я выкинул то, что уже было написано, и занялся исследованиями, поисками — стал читать, с людьми разговаривать, изучать этот мир… В конце концов мне это, честно говоря, не слишком понадобилось, но для того, чтобы писать о проституции, я должен был хорошо все это знать. Мне кажется, не так уж важно представлять себя женщиной для того, чтобы писать о женщине, важнее избегать клише, стараться не быть поверхностным, но копать вглубь… Пьеса — не рассказ этой женщины, а рассказ о ней. Сама L., Луиза, на сцене вообще не появляется — все только о ней говорят, и с помощью этих слов рождается образ героини. Таким образом, помимо прочего я избежал необходимости сидеть у нее в голове.

– Вы говорили, что стараетесь не присутствовать на репетициях, чтобы не смущать актеров… В каких случаях делаете исключение?

– Обычно происходит так: режиссер до начала репетиции связывается со мной, мы где-то встречаемся и обсуждаем будущую постановку. Я и на репетиции могу прийти, но постоянно там не сижу, если это не пьеса, которая создается прямо по ходу спектакля, — тогда дается материал, я там что-то дописываю-переписываю, многое меняется по ходу, но это особый вид театра. В других случаях чаще всего я прихожу на первую репетицию, чтобы со всеми познакомиться, поговорить, послушать, потом появляюсь посередине работы и в самом ее конце. Но если я не успеваю прийти в начале работы, и остается мало времени до премьеры, лучше вообще не приходить на репетиции — это действительно напрягает артистов. Это уже вопрос доверия к той команде, которая работает над постановкой. Да, мой текст «стоит» на сцене, но и артисты там стоят и отвечают за свою работу.

– Вы часто бываете в России и в Украине — участвовали в литературном фестивале в Казани, приезжали в Екатеринбург на «театральную платформу». Что дают вам эти поездки?

– Во-первых, приятные знакомства. Во-вторых… что-то я сам задумался, а что они мне дают? Я всегда рвусь в такие поездки, когда мне их предлагают. Они расширяют мировоззрение и дают возможность увидеть, как мои пьесы ставят на английском, на польском, на русском языках. Это выгоняет из-за письменного стола и пускает в мир, к людям, с которыми я бы иначе никогда не увиделся.

– Следите ли вы за тем, что происходит в современной российской прозе и драматургии?

– Чаще я читаю романы, чем пьесы, российскую драматургию знаю очень плохо — в основном то, что ставится на Западе, в Швейцарии, в Германии. Но когда я приезжаю в Россию и в Украину, всегда хожу в театры.

– Над чем вы работаете сейчас?

Пишу роман «Журавль на снегу», но вынужден часто отвлекаться — то пьесу надо сдавать, то репортаж. Сейчас собираюсь в Казань по приглашению издательства «Смена» — организаторы собирают писателей, драматургов и художников для работы над коротенькими графическими романами. Поскольку я швейцарец, а дело происходит в Казани и нужно будет работать с местным художником, мне пришла в голову идея найти что-то общее между Казанью и Цюрихом. Так возникла идея написать о Ленине, который учился в Казани и жил в Цюрихе. Интересно, что из этого получится!

Материал был опубликован в РШ в 2017 году

18 января 2018 года в 19.00 в Цюрихе, в Литературном клубе, Spiegelgasse 18 состоится встреча со швейцарским драматургом Дмитрием Гавришем. Регистрация обязательна: lit.club.zurich@gmail.com или 077 446 93 80.