Библия, Пушкин, и три русских евангелиста

Что такое Библия — миф или история? Как интерпретировали Евангелие русские писатели, в том числе Толстой, Булгаков, Пастернак? Почему русским поэтом номер один как для взрослых, так и для детей остается Пушкин? Ответам на эти и другие вопросы посвящены три лекции Андрея Десницкого, подготовленных специально для проекта Lemanika.

Андрей Десницкий — один из ведущих российских библеистов, доктор филологических наук, профессор РАН, ведущий научный сотрудник Института востоковедения РАН и Института перевода Библии, участвовал в подготовке нового перевода Ветхого Завета на русский язык, переводчик и редактор ветхозаветных книг, преподаватель древнегреческого и древнееврейского языка, автор нескольких десятков книг и статей. В первой половине апреля Десницкий будет в Швейцарии в рамках женевского лектория на русском языке. В преддверии выступлений предлагаем его размышления о выборе тем лекций для русскоговорящей публики.

«Я профессионально занимаюсь Библией, давно и достаточно подробно. Именно о ней будет моя первая лекция — и я, пожалуй, оставлю некоторую интригу, не буду заранее рассказывать, как отвечу на вынесенный в заглавие вопрос: миф это или история.

Меня всегда очень интересовало, как именно работает Библия в той или иной культуре. Лекция вторая, посвященная русским евангелистам, будет как раз про это: есть канонические библейские тексты, всем известные — хотя бы даже приблизительно. А есть преломление этих текстов, историй, образов в культуре того или иного народа. Естественно, что в русской культуре, основанной на восточнохристианской традиции, не просто пересказываются библейские сюжеты; она берет идеи библейского текста, так или иначе воплощая их в оригинальных произведениях русских писателей. Это всегда связано не только с личными взглядами, воззрениями, верованиями того или иного автора, но и с окружающей средой.

Скажем, «Мастер и Маргарита» Булгакова, с которого мое поколение начинало знакомиться с библейскими сюжетами, написан в России 1930-х годов, когда они были всем прекрасно известны. Но массовая культура от них отвернулась: «поповские сказки» были не нужны социализму. А прочитали впервые эту же самую книгу в 1960-е, когда часть общества, наоборот, отвернулась от социализма, решив искать опору в чем-то более традиционном. И оказывается, что эти сюжеты и истории работают внутри культуры очень по-разному. Булгаков писал для людей, которые еще изучали Закон Божий в школе. А прочитали его книгу люди, которые в большинстве своем ничего о христианстве из первоисточников не знали.

С другой стороны, Толстой, своеобразный проповедник, выступавший против православной церкви, которую считал системой окостеневшей, для которой важнее всего власть и деньги. Это неожиданно становится актуально сегодня, хотя он говорил об этом в конце XIX — начале ХХ века. Но вместе с современной ему церковью Толстой отказался, по сути, и от всей христианской традиции, изобретя своего собственного Христа. Ничто не ново под луной, и мы эти вещи порой прочитываем совсем не так, как их писали, находим сходство того, что писалось давно, с тем, что видим вокруг себя. Об этом я и собираюсь поговорить. <…>

Толстой во многом обращался к традиции критических пересказов евангельского текста, возникшей в европейской среде во второй половине XIX века. Отражение этого мы хорошо видим у Булгакова: его Иешуа — тоже своего рода критическая реконструкция, это не евангельский Иисус. Люди, может быть, не всегда это понимают: им кажется, как мне когда-то казалось, что Булгаков излагает свою версию Евангелия, а это не так. Он излагает версию, предложенную в этой западной критической традиции, которую увидел Мастер и нашел для себя в ней нечто неожиданно ценное. Это скорее взгляд человека, который вдруг открывает для себя в чем-то чужом что-то свое.

И это самое интересное: история об интеллигенции советского времени, которая в массе своей оторвалась от традиционных форм христианства — как, кстати, и Пастернак: человек глубоко верующий, судя по всему, но не воцерковленный, как это сегодня называют. История веры, которая не выращена уроками Закона Божия, регулярным посещением церкви — у Толстого это было, но он это отбросил и назвал мишурой, сказав, что у него свой Христос. А здесь люди открывают своего Христа, но не потому, что им его навязали, как это казалось Толстому, а потому, что им, наоборот, запретили приближаться к нему. И они сквозь этот запрет начинают видеть в этих историях, образах и идеях что-то глубоко личное и свое.

Я никогда об этом не говорил. Более того, мне хотелось бы разработать целый курс, который я пока условно назвал «Мистики и моралисты русской литературы». Начать с протопопа Аввакума и Пушкина. Поскольку «поэт в России — больше, чем поэт», как мы привыкли говорить, русские писатели и поэты часто оказываются учителями жизни, тайновидцами, мистиками и моралистами. Протопоп Аввакум — первый человек, писавший литературные тексты на русском языке, а не на церковно-славянском — был мистиком религиозным. Пушкин — творческим, но оба они мистики. А закончил бы я Шаламовым и Солженицыным, великими моралистами ХХ века. При этом Шаламов — моралист гуманистический, а Солженицын — моралист религиозный. Люди с похожим опытом, лагерным, опытом погружения в тоталитарный ад ХХ века, видят примерно одно и то же и приходят примерно к одним и тем же выводам о том, насколько неприемлема эта система, о том, как важно сохраниться человеческому в человеке. Но смотрят они на это радикально по-разному: один из них, Солженицын, глубоко религиозен, а другой, Шаламов, хотя сам и из поповской семьи, — светский гуманист. Но этого курса пока нет, и эта лекция — мое личное вхождение в тему, которую я надеюсь дальше расширить. <…>

Мне бы хотелось почитать Пушкина с детьми (третья лекция «Почему Пушкин?») — показать, что это здорово, что это «круто». Если получится, у них будет стимул владеть языком не только для того, чтобы обсуждать обед или прогулку, но и чтобы сохранять причастность к русской культуре, где бы они ни жили".

Подробно: www.lemanika.com