«Общественное благо»: полемика к истории и практике одного понятия

219 лет назад в Швейцарии была провозглашена Гельветическая Республика. Начался уникальный период централизованного правления. Ни до, ни после Швейцария никогда не управлялась на основе «вертикали власти». Но именно тогда в Швейцарии впервые общество задумалось о том, в чем заключаются его интересы и в чем их отличие от частных интересов каждой личности.

В своей книге «Искусство управления государством. Стратегии для меняющегося мира» Маргарет Тэтчер написала следующие строки: «Чем больше мы надеемся на то, что далекие государственные власти справятся с трагедиями нашей жизни, тем меньше мы делаем сами, и тем больше разрастается отвратительная язва эгоистичного материализма… Полагаю, прошли те времена, когда многие люди верили в то, что все их проблемы должно решать государство».

Такие люди, пишет далее М. Тэтчер, «перекладывали решение своей проблемы на общество… Да если хотите знать, никакого общества нет! Есть мужчины и женщины, есть семьи. И ни одно правительство не сможет ничего сделать, иначе как действуя через людей, а люди должны в первую очередь следить за собой. Наш долг заботиться о себе, а уж потом о своем соседе».

В словах М. Тэтчер нет ничего удивительного или странного. В самолете, когда вам в миллионный раз рассказывают о мерах безопасности, следует обратить внимание на эпизод с кислородной маской: «Наденьте маску сначала себе, а потом вашему ребенку». Выглядит эгоистично, но если во время аварии лишатся сознания взрослые, то и детям не выжить. То же самое в политике: если бессильными будут те, на плечах которых лежит общество, страна будет обречена.

Тезисы великой политической деятельницы еще раз четко указывают на то, что и сегодня вопрос о том, что такое частный интерес, что такое общественный интерес, и каким должен быть идеальный формат их взаимоотношений, сохраняет свою актуальность. Этот вопрос актуален для Европы, он актуален для Швейцарии, он как никогда актуален и для России. А свое начало он берет, как и очень многое, в революционной Франции.

Революция в Швейцарии и идея «общественного блага»

Революция во Франции произошла в 1789 году, и скоро уже вся Европа была вовлечена в революционный водоворот. Не то что Швейцария! Даже спустя почти 10 лет Конфедерация в целом не была готова сбросить «Старый режим» и провести давно назревшие реформы. И потребовалось наступление зимы 1798 года, когда французы вторглись в принадлежащий Берну Ваадтланд (кантон Во), чтобы такое равновесие по всей стране оказалось сдвинутым в сторону революционных изменений.

Франция вторглась в Швейцарию хорошо подготовленной. Еще в декабре 1797 года французская правящая Директория дала базельцу Петеру Оксу задание разработать проект конституции для Швейцарии, что он и сделал, представив 15 января 1798 года вариант Конституции «Единой и неделимой Гельветической республики». Написание такого документа не было просто прихотью.

В революционной Франции прекрасно понимали, что революция только тогда может быть успешной, когда кардинально поменяется «операционная система», внутри которой функционирует общество, когда будет уничтожено право в роли властной дубины, и когда наступит господство права как единого для всех свода норм, прав и обязательств.

Долгое время считалось, что Петер Окс просто переписал французский первоисточник. Разумеется, Окс использовал французские материалы. С другой стороны, он был знаком с трудами Монтескьё и Руссо. Он знал, что в своем «Общественном договоре» Руссо четко различал volonté générale («всеобщее благо») от volonté de tous («сумма частных интересов»), фактически требуя, чтобы народ при голосовании следовал не своим частным интересам, а интересам «всеобщего блага». Сам Руссо видел эту сложность и ссылался на практику древнегреческого полиса, в котором всегда был мудрый «законодатель» (législateur). Находясь между частным и общим, он создавал «основной закон», в котором, с учетом частных эгоизмов, концентрировалось «всеобщее благо».

Перед П. Оксом возник вопрос: нужен ли Швейцарии такой «законодатель»? Ведь на деле его власть (вспомним Робеспьера) всегда вырождается в диктатуру. Поэтому Окс выбрал средний путь. Он исходил из того, что законы, разумеется, должны соответствовать «всеобщей добродетельной воле» (volonté générale). Однако он не считал, что выявленная в результате прямого голосования воля большинства есть автоматически выражение «volonté générale». Поэтому он ввел институт «законодателя» (législateur) в качестве высшей инстанции, которая, с другой стороны, не является единичной персоной. Это должен был быть коллективный орган, «гельветический парламент». Именно работа Петера Окса на поприще конституционной теории заложила основу современной политической структуры Швейцарии. В 1848 году общественное благо (либеральная свобода и минимальное государство), реальные федерализм и демократия (сначала парламентская, а затем и прямая) основали базис, на котором Швейцария покоится до сих пор.

Откуда деньги, или «спасительный социализм»?

Начавшись в качестве требования правового равенства, идея общественного блага была дополнена факторами инфраструктурными и социальными. Идея социализма вообще многим и сегодня кажется спасительной. Ведь она дает (как выяснилось, иллюзорную) возможность вывести за скобки человеческие эгоизм и несовершенство, начав полагаться на коллективную мудрость правительства с находящимися в его распоряжении порой волшебными возможностями, начиная с научной экспертизы, заканчивая правом на печатание денег и на разумное перераспределение национального богатства.

После революций начала ХХ века и двух мировых войн социальный фактор оттеснил на задний план все остальные аспекты понятия «общественное благо». В Европе и в США в 50–70-е гг. ХХ века был реализован выдвинутый великим реформатором Людвигом Эрхардом лозунг благосостояния для всех с опорой на социальную рыночную экономику. При этом усложнение общества привело к тому, что между отдельными людьми и государством (обществом) и в самом деле стала образовываться пропасть (нынешний кризис Евросоюза — прямое ее следствие).

Сидя в своем любимом ресторане, люди прекрасно понимали, что каждый должен платить по своим счетам сам. Все понимали, что расходы в конце месяца не должны превышать доходы за этот же период времени. При этом в масштабе общества все более укреплялась мысль о том, что, говоря словами все той же Маргарет Тэтчер, «если у меня финансовая проблема, то я получу от государства ссуду. Если у меня нет квартиры, то правительство обязано дать мне квартиру». Так происходило потому, что, имея в руках инструмент всеобщего избирательного права, люди могли активно бороться за свои права и заставлять государство все более активно перераспределять общественное богатство, не интересуясь, а кто, собственно, кладет «деньги в тумбочку». И именно в таких условиях и пришла к власти М. Тэтчер, с ее четким пониманием, что «чем больше кусок пирога, на который претендует государство, тем меньше кусок достается всем остальным». В условиях стремительно левеющей Западной Европы, в которой общественное благо было урезано до социальной составляющей, такой подход выглядел вопиющим диссонансом.

Современная европейская политическая корректность возводит социальные права человека в абсолютную степень (скоро, наверное, Европарламент примет постановление о принятии права человека на обладание плоским телевизором и автомобилем Bentley), забывая то, что понятно каждому завсегдатаю кабачка у вокзала: «Не существует прав без предварительно выполненных обязанностей». Однако отсутствие, при наличии всех формальных демократических процедур, эмоциональной взаимосвязи между избирателем и правительством поддерживало именно такой социально-иждивенческий настрой.

Volonté générale («всеобщее благо») было полностью в Европе заменено на volonté de tous («сумма частных интересов»). Равновесие между ними было нарушено. И именно поэтому мы имеем сейчас «казус Депардье» и «казус Каюзака». Каждый из них по-своему выразил протест против простой истины: в левой Европе не работать порой проще (а главное — выгоднее), чем работать. Пока еще пирог велик, и государства имеют то, что можно распределять. Но сколь долго так будет продолжаться? И это с учетом того, что мировой экономический взлет в послевоенную эпоху был феноменом циклическим, а не структурным, то есть благосостояние было достигнуто не за счет волшебных свойств выбранного метода, а за счет уникального сочетания исторических факторов.

Новый российский эксперимент

В России мы имеем дело с диаметрально противоположной ситуацией. Удивительным образом крах СССР означал в том числе и крах того, что мы называем res publica. В СССР существовал общественный идеал, пусть он наивно исходил из мысли о том, что человек по сути своей благ и для него нужно просто создать подходящие общественные условия. При всей уродливости и жестокости такого подхода в СССР все-таки была сфера общественных идеалов. Однако после 1945 года, а особенно после начала эпохи так называемой «оттепели», в СССР начались процессы формирования общества потребления. Противоречие между буржуазностью общества и «социалистическим» идеалом привели к началу 1980-х годов не только к стремительному отставанию СССР от Запада, но и к нарастанию в элитах страны стремления снять это противоречие.

Директор завода хотел быть не просто «распорядителем» собственности во имя некоего «общественного идеала». Он хотел быть «собственником» в классическом смысле. В 1991 году res publica была уничтожена вообще — как в смысле содержания, так и в смысле системообразующего общественного принципа.

Место res publica заняли деньги как всеобщий принцип и абсолютная цель. Российский властный класс резервирует за собой сейчас государственность как эксклюзивный и самый эффективный инструмент личного обогащения. В этом, собственно, и заключалась цель «перестройки». И разница между Европой и Россией состоит только в количестве людей, имеющих реальную возможность требовать себе «всё, сейчас и даром». В Европе это массы избирателей-иждивенцев, включая мигрантов, в России — ограниченный класс с доступом к «административному ресурсу». Изменения возможны только тогда, когда в России созреет критическая масса людей, намеренных реализовывать свой природный эгоизм не через только комфортное стимулирование националистических и потребительских рефлексов, а еще и через реализацию деловых амбиций. И тогда маятник двинется в обратную сторону, к взаимному сдерживанию «общественного блага» и «частного блага».

Остров нормальности — Швейцария!

Швейцария остается единственным в Европе, если не в мире, островом, на котором такое взаимное сдерживание практикуется в реальности. Только в Швейцарии автономная ответственность гражданина равновесно сочетается с пониманием необходимости развивать общественную солидарность. Сосуществование «общественного блага» и «частного блага» в рамках Швейцарской Конфедерации можно сравнить с отношениями хороших соседей. Соседи помогают друг другу по мере необходимости. Соседи решают общие проблемы сообща в духе единства. Однако в свободное от работы и общественных обязанностей время соседи, как правило, оставляют друг друга в покое. И теплой дружбой их отношения не являются ни в коем случае!

Вспомните себя и своих соседей по дачному кооперативу! Какое для вас лично значение имеет правление такого кооператива? И склонны ли вы как заядлый дачник снабжать это правление деньгами сверх очень четко ограниченной меры? Соседи по такому кооперативу пытаются исполнять обязанности, которые накладывает на них contrat social, затратив минимальное количество времени и финансовых средств.

И разве плохо, если такой же принцип защищен конституцией и действует во всей стране? Общественный эгоизм имеет в Швейцарии инструмент прямого демократического самовыражения в формате такого явления, как «народная законодательная инициатива».

Но при этом «эгоизм» одних слоев (кантонов, общественных групп) компенсируется другими такими же эгоизмами, а парламент, выступая в роли того самого «законодателя», вычленяет из моря эгоизмов крупицы общественного блага, и не только (и даже не столько) в форме социальных программ. Именно в Швейцарии как нигде общественное благо (в формате идеологии service public) развито и в формате инфраструктурном, например, применительно к сфере СМИ.

Федеральный центр в Швейцарии рассматривает СМИ в качестве важнейшей инфраструктурной предпосылки для обеспечения политического и культурного единства страны, что особенно важно для государства с четырьмя языками, двумя основными конфессиями и наличием большого количества труднодоступных горных регионов. При этом, финансируя процессы технической модернизации каналов распространения информации, федеральный центр в Швейцарии не считает возможным (да и нужным) действовать по принципу «кто платит, тот и заказывает информационную музыку». Напротив, государственные инвестиции в сфере СМИ являются высоко ценимым вкладом федерального центра в обеспечение «общественного блага».

Обо всех остальных аспектах государство в Швейцарии может не волноваться. Для этого существуют, например, структуры независимой гражданской самоорганизации и самоконтроля, в том числе и в области средств массовой информации («Швейцарский совет по прессе»), не говоря уже о реальном верховенстве права, перед которым равны все — и президент, и кассирша в супермаркете. В Швейцарии государство не является самоцелью. Оно выступает в качестве суммы усилий, прилагаемых для решения задач, непосильных для каждого члена общества в отдельности. При этом в Швейцарии мы одновременно можем встретить глубоко укорененное убеждение в том, что «государство — это я, гражданин», и столь же глубокий скепсис по отношению к любой власти вообще.

«Верхи» при таком понимании призваны всего лишь обеспечивать необходимые рамочные условия функционирования общества. А кого пригласить в гости, где построить теплицу и где и какие цветы посадить на участке — здесь каждый решать всегда будет только сам, без всякого там правления!