Русская революция 1917 года

Уехать из Швейцарии Ленин и группа товарищей торопились что есть сил. Хотелось, чтобы все прошло тихо, бесшумно — ведь отъезд был делом рук германского генштаба, и это в самый разгар войны Германии с Россией! Но конспирация не удалась. Когда революционеры с подушками, одеялами и прочими пожитками отбывали с почти пустого Цюрихского железнодорожного вокзала, им вслед по-русски кричали: «Провокаторы! Свиньи! Предатели! Вас повесят как подстрекателей!» Это была поразительно не швейцарская и почти сюрреалистическая картина — патриоты-эмигранты провожали большевиков, направлявшихся на их общую родину, в Петроград.

Войны Ильичи избежали при весьма пикантных обстоятельствах. В Галиции, где они оказались к началу Первой мировой, Ленина посадили по наводке местных крестьян — почуяли что-то неладное и решили, что он шпионит на Россию. Грозил военный суд. Но министру в Вене разъяснили, что социал-демократ Ульянов в ненависти к царю самого кайзера переплюнет, так что при настоящих условиях может быть очень полезен Австро-Венгерской империи.

В четырнадцатом году из Австрии в Швейцарию, через пограничный городок Бухс, въезжают трое. Теща Ленина — с действующим загранпаспортом, Крупская — с просроченным внутренним, и главное действующее лицо — без паспорта в принципе. Но из Вены уже телеграфировали, и дело было улажено наилучшим образом. Так что с Цюрихского вокзала летит открытка обратно в Вену — мол, все по плану, пропустили, благодарю, с партийным приветом. Кстати, для начала Цюрих — только транзит, троица пересаживается на поезд в Берн. Да, Швейцария аккуратна, ухожена, подстрижена, поглажена, все есть, все под рукой. Тихо — можно сосредоточиться на самом важном. Книги из библиотеки пришлют, куда пальчиком покажешь, да еще забесплатно, почта — просто песня. Почта, ее нельзя недооценивать, — это архиважно, потому что русской революцией приходится управлять дистанционно. И как знать, что там, на исторической родине, когда уже семь лет в эмиграции. И это еще не предел, еще три года отсидеть придется.

Но главное, Швейцария — это страна-убежище, страна-бункер, она нейтральна до мозга костей, до беспринципности горных тропинок — они же всех пускают ходить по себе, всех без разбора. Ведь сказал женевец Анри Дюнан: «Все люди — братья», и с этих двух слов начинается Красный крест и его инверсированный со швейцарского флаг. Эта страна-бункер брала гугенотов и французских аристократов, спасавшихся от эшафота, и анархиста Бакунина, который здесь умер, здесь и похоронен, и этих неопрятных русских студентов — они записывались на химфак и взрывали самодельные бомбы на Цюрихской горе.

А с началом Первой мировой понаехали дезертиры и пацифисты. Цель оправдывает средства. Все, что в интересах пролетариата, — все честно. Нужно обратить оружие против своих правительств, читай между строк — против своей страны. Пролетариат не может любить то, чего у него нет, — у пролетариата нет родины, пока она буржуазная. Нужно еще поработать над тем, чтобы империалистическая война превратилась в гражданскую, а значит — в революцию.

Вот с такими хищными мыслями ступал фюрер русской революции на «землю свободы и благополучия», как сказал когда-то Карамзин в своем знаменитом романе в письмах. Концепция, от которой пришли в ужас не только Плеханов и меньшевики, но даже некоторые «свои», была готова еще в Австрии. Из Берна, строго конспирируясь, — боялся, что вышлют за нарушение нейтралитета, — Ленин пускал тезисы о войне по миру. В листовках, переписанных от руки; в газетах, изданных в нелегальных типографиях; на докладах в Народных домах — это такие клубы социалистов и профсоюзов. Или на конференциях — собирались они в кафе, ресторанах за кружкой пива или где-нибудь на пленэре.

Ленин тогда только приехал в Берн, шел 1914-й год. Договорились встретиться у большевика Шкловского, а потом все вместе, человек семь-восемь, из них оба Ильича (Ленин и Крупская) и Инесса Арманд, прогулялись до Бремгартенского леса на окраине города. Нашли уютное местечко — кто на траву сел, кто на пеньке пристроился, кто к дереву прислонился. Какая умиротворяющая картина! Иногда подсматривая в листочки, Ленин говорил о том, что нужно бороться с патриотизмом и национализмом. И про войну вместо мира.

Этот лес совсем рядом с квартирой Ульяновых в Берне. Дистельвег — улочка тихая, маленькая, чистенькая, в дом напротив сразу же въехала Инесса Арманд. Вот и в Париже было так же: Ленин только увидел ее, и через пару недель перевез на Rue Marie Rose, 2, а сам, с Надей и тещей, жил в доме под номером четыре. Надя, преданная, предложила уйти, несколько раз тогда в Париже предлагала, но хозяин сказал: «Останься!», и она осталась. Надя, как и Швейцария, — удобная, хотя пуговицу толком пришить не может. Но, говорил хозяин, революции на смятых простынях не делаются. И все же любовный треугольник все время видят на прогулках и даже называют «партией прогулистов».

Лето пятнадцатого проводят в Альпах, в захолустном Зёренберге в кантоне Люцерн. Когда умерла мать Елизавета Васильевна, у Крупской от горя совсем обострилась «базедка», и врачи прописали ей горный воздух. Горы, пешеходные тропинки, небо над головой, пыль под ногами — Надя расцветает. Ильич пишет «Социализм и война» (идея защиты отечества — лживая и лицемерная) и Инессе Федоровне: «Приезжайте!» При этом дает ей ЦУ: в Берне в Швейцарском альпийском клубе она должна узнать, сколько стоит ночевка в горной хижине и что делать, если идти наверх с группой.

Он любил и умел ходить, и писал тоже, гуляя, — проговаривал мысли шепотом, потом — громко, а записывал их за столом. И в горах много ходил, но очень по-своему. Он их и не видел, его навязчивая, маниакальная идея была и выше, и больше четырех- и даже пятитысячников и всегда их собой загораживала.

Еще в первую, женевскую эмиграцию пошли с Крупской смотреть закат. Спускаясь, встретили двух рабочих, разговорились. Рабочие, оказывается, забравшись на гору, уснули и проспали несколько часов. Всю ситуацию Ленин притягивает за уши — пролетарии не могут любить природу, не могут наслаждаться ею, пока мы живем в буржуазном обществе. Прогулку подытожили несколько плоских и очень сомнительных штампов.

Когда в Зёренберг приехала Инесса, они опять сложились в треугольник. В горах собирали альпийские розы, ягоды, грибы. Как-то Зиновьев — а он в это время отдыхает с женой в Хертенштайне, на неземной красоты Люцернском озере — присылает Ильичам в Зёренберг черешню. Они в ответ отправляют ему белые грибы, разумеется, собственного сбора. Белых в том году было много, очень много, Ленин вообще любил ходить по грибы, впадал в какой-то раж, выбрасывал гормоны счастья. Может, поэтому Курехин придумал, что Ленин — гриб? И ведь поверили, как и во всю эту ленинскую мифологию!

В сентябре из Зёренберга Ильич отправляется в Берн. Оттуда мужчины и несколько женщин, под видом научной экспедиции, грузятся в четыре повозки и едут через поля и леса, поднимаются выше, к деревне Циммервальд. Там селятся в единственной гостинице и в четыре часа пополудни открывают социалистическую конференцию, причем самую первую международную. До интернета еще далеко, но была тогда мощная партийная паутина, интернациональная, так что, по-своему, тоже интернет.

Ленин в курсе, что его там не очень-то ждут — сначала даже забыли пригласить. Нервничал, что, мол, сойдутся эти скоты и возьмут чуть влево, потому что знают — это нужно. Нужно, чтобы водить толпу за нос. А это все равно что ворочать кучу дерьма — только на месте топтаться. И вот эти люди будет требовать мира, голосовать против аннексии и подсобят буржуям подавить семя революции. Да, о расстановке. Ленин и еще семеро — крайне левые, Троцкий и Мартов — в центре, большинство — справа.

Ленинские тезисы о том, что прочный мир обеспечит только социальная революция и поэтому надо действовать против своих правительств, не проходят. Их и всерьез-то никто не принимает. Выжатый как лимон, в растрепанных чувствах возвращается Ленин в Зёренберг. Он поднимается с Надей на гору Ротхорн и засыпает на верхушке, едва присев, как-то неудобно, скрючившись, почти в снегу, сном праведника. Вообще-то психические перепады, от крайнего возбуждения до полной апатии и депрессии, случались у Ленина довольно часто. Горный воздух и тишина приводят его в порядок, потом резко холодает, выпадает снег, и Ильичей из пансионата попросят — тогда гостиницы закрывали на зимний сезон.

И опять Берн, но в столице не везет с жильем. Из квартиры выгоняют — хозяйка не хочет держать у себя безбожника: она видит, что тело Елизаветы Васильевны, тещи Ленина, кремировали, не похоронив по-христиански. В другой квартире едва удержались один день — выгнали за то, что днем жгли электричество. «Ужас, какие мещане эти швейцарцы!» — пишет Крупская. Помаялись, помаялись и собрались в Цюрих, якобы работать в библиотеках. Думали, на пару недель, а остались с января шестнадцатого по тот самый пломбированный, как зуб, вагон.

Какую Ленин присматривает в Цюрихе комнатку? Чтоб сдавалась в рабочей семье, причем рядом со столовкой, например студенческой, и чтобы комнатушка была, пусть даже с одной кроватью на двоих, самая дешевая.

Часто обращается к партайгеноссе — помогите, найдите мне переводы, статьи, чтения, рефераты, хоть что-нибудь, только бы не нищенствовать. Торговался со швейцарской миграционной службой, чтобы залог платить не тысячу франков, как положено, а триста, а потом не триста — а сто, а потом и ста не хотел в Цюрихе давать. И это притом, что чудовищные суммы выдавались большевикам германским правительством на развал Российского государства. И Австро-Венгрия, кстати, тоже платила.

Поступали бундесмарки в «отстойник русской революции» (так назвал Солженицын Швейцарию) к барону фон Ромбергу, посланнику Германии в Берне, и шли по нескольким канавам, сточным канавам. Одна из них — через эстонского националиста Кескюлу. Деньги чистят, стирают, полощут, выводят пятна, прямо образцовый ленинский субботник, и пускают через столько рук и такими отмытыми, что, возможно, фюрер русской революции даже и не знает, кто их партийный благодетель (или закрывает на это глаза).

Еще одну канаву для стока бундесмарок роет великий и могучий Парвус, немецкий шпион. Израиль Лазаревич Гельфанд (это его родное имя) приезжает в Берн, чтобы убедить фюрера поучаствовать в своем бизнес-проекте, «Меморандуме д-ра Гельфанда». Ильич гордо заявил товарищам, что послал Парвуса на три буквы. Возможно. Но когда Ильич узнает о Февральской революции, он одержим — как можно быстрее быть в Петрограде, тогда историческая необходимость еще раз столкнет эти две фигуры, но сначала был Цюрих.

Сто лет назад двор на Шпигельгассе, где поселился Ленин, был сильно вонючий. Там была колбасная фабрика, зато шовинизмом в семье сапожника Каммерера и не пахло. Квартира — прям «Третий Интернационал»: хозяева-швейцарцы, жена немецкого булочника с детьми, итальянец, австрийские актеры с рыжей кошкой и российский подданный с преданной соратницей, а он позиционирует себя как литератор и журналист. Но когда повесят доску на этот дом, обозначат совсем не ту профессию, которую он указал в анкете цюрихской миграционной службы, а совсем другую — «фюрер русской революции».

А быть фюрером мировой революции — это по-крупному, это масштабнее. И Швейцария очень даже сгодится, чтобы готовить такой вот переворот, — нейтральна, лояльна, беглых по запросу царской охранки не выдает, многоязычна, и через язык выходишь сразу на немцев, французов и итальянцев и поражаешь через этот центр всю Европу. А еще — говорил Ленин социал-демократу Эрнсту Нобсу, сидя на скамеечке на берегу Цюрихского озера, напротив снежных лебедей и белых Альп, — она, Швейцария, самая революционная страна в мире. Потому что, и это же уникально, всем швейцарцам выдаются винтовки и даже амуниция, и они держат ее дома как какой-нибудь самый банальный мужской инструмент — ну, например, топор или пилу, или рубанок.

Какой же Китайской стеной нужно было отгородиться от мира, чтобы на прогулке по экономике, политике, истории и конституции Швейцарии не увидеть самую прекрасную ее вершину, ее опрокинутую пирамиду власти? Ее Маттерхорн в стойке на голове. Если все, что нужно, уже перевернуто в этой счастливой стране, зачем тогда переворот?

Затем, что Швейцария — республика лакеев.

Эксперимент с самой революционной страной не удался, лозунг не зацепил, Ильич разочарован, расстроен, он даже рассержен и уже вешает следующий ярлык, разумеется, публично, на собраниях. Встречались и выступали в Цюрихе в кафе и ресторанах, рабочем клубе «Айнтрахт», или в Народном доме, где он подтвердил тест на беременность, сказал свое знаменитое: «Европа чревата революцией».

Надя опять заболевает «базедкой», и летом шестнадцатого надо ехать в горы. Отдыхают во Флумсе. Ильичи сняли комнатку в пансионе — ее надо было убирать самим, и сапоги чистить тоже надо было самим. Но это не проблема, проблема другая: почту доставляют только раз в день, на ослике. Для Ильича ослик — это неудобно, это задержка, проволочка в деле.

В Цюрихе фюрер особо прилежно плетет партийную паутину, делая акцент как раз на швейцарцах, но ясно, что они существуют в параллельных мирах. Это только в мемуарах пишут, что Ленин живет в эмиграции — в Берне, Цюрихе или в Париже, где он ездит в библиотеку на велосипеде, или в Лондоне, который он очень любил. На самом деле все это время он существует как вещь в себе. Он и Февральскую революцию-то не заметил — сначала не поверил слуху, решив, что очередная буржуазная утка.

А потом, чтобы вырваться из проклятой Швейцарии, начал строить планы, прикидывать. Через Англию — просто арестуют. Может, притвориться немым шведом? А слепым — это было бы ближе к истине. Или поменяться на интернированных немцев?

Тут в норе на Шпигельгассе появляется Парвус, не сам, через посредника, с готовыми документами германского генштаба — вот они, с печатями, только руку протяни. И Надя в списке, и Инесса, все просчитано. Но связаться с Парвусом — провалить революцию, и несколько большевиков в почти пустом вагоне — это тоже компромат, нужно раствориться в каком-нибудь круглом числе: например, сорок. И тогда Ленин ведет переговоры с посольством в Берне, и Ромберг принимает все требования, все условия, подписывает все без проволочек — так хочется запустить скорее это страшное бактериальное оружие, этих русских революционеров. Ни при въезде в Германию, ни при выезде не будет никакого досмотра — ни пассажиров, ни документов, и никто не имеет права ни войти в вагон, ни выйти. Вот это и называют «пломбированный вагон».

Рейнский водопад — он почти у самой границы с Германией, из окна поезда, если сесть с правой стороны, его хорошо видно. Карамзин ходил сюда из Цюриха пешком, подставлял себя его брызгам, замирал перед ревом волн и готов был встать на колени, преклоняясь перед его величием. Об этой прекрасной и свободной стихии он написал строки, ставшие культовыми в русской литературе.

Вряд ли Ленин взглянул на водопад — мысленно он уже был в Петрограде, может, где-нибудь на Финляндском вокзале, может, на броневике с протянутой рукой. Швейцарию он не увидел, проглядел. Да и Россию тоже, но это уже намного трагичнее.

Иллюстрация: Андрей Федорченко

Уважаемые читатели «РШ», специально для вас мы запустили канал в мессенджере Telegram. Подписывайтесь на нас — вы будете узнавать новости о Швейцарии из первых рук и максимально оперативно. Благодарим вас за то, что вы с нами!